КАЗАЧИЙ  МИФ

Телепень С.В. (УО «Мозырский госпедуниверситет»)

         Проблема общих для всех восточных славян ментальных характеристик – это проблема морально-психологических оснований интеграции великороссов, малороссов и белорусов. Без достаточных аргументов в пользу существования таковых оснований довольно затруднительно найти доводы в пользу долговременного объединения России, Белоруссии и Украины.

         Среди прочих стереотипов народного самовосприятия восточных славян одним из наиболее устойчивых является стереотип несвободного, но ищущего «воли» крестьянина, находящегося в состоянии коллективного если не противостояния государству, то во всяком случая самоустранения от оного. При всей историей подтвержденной разности государственнических потенциалов великорусской, малороссийской и белорусской ветвей восточнославянского (русского) народа все же представляется очевидным тенденция к созданию группами его представителей замещающей государство самоорганизации - от общины и артели, до квазипартийных объединений наших дней декларативно аполитичных (фактически агосударственнических). Идеология последних мало сопрягается с импортированными идеями западной демократии, хотя отторгает и западные же идеи национализма, расизма, фашизма. Все эти идеологемы оказываются в целом чуждыми, в частности, казачьему движению Российской Федерации, Украины, Белоруссии. Даже наиболее проблемный случай с «национальным госстроительством» Украины показывает, насколько далеко расходятся казачьи объединения и «Рух», не говоря уже о более радикальных «националистических» организациях.

         Казачье движение, возникнув в начале 90-х гг. ХХ в. на исторических казачьих землях (на Дону, Кубани и т. д.), скорей всего не случайно затем распространяется по территории всего восточнославянского пространства. Например, «Центральное казачье войско» – это территория Москвы и Московской области. Самостоятельные организации существуют далеко за пределами казачьих земель, включая Архангельск и Мурманск, Брянск и Смоленск, Санкт-Петербург. То же можно сказать и об Украине, на территории которой казачество утратило свою сословную организацию еще в начале XIX в. Причем основная часть украинских казаков в конце XVIII – начале XIX в. была переселена на Кавказ. Между тем местные казачьи организации охватывают территорию всей республики. Парадоксальность этой ситуации очевидна. Ведь речь не идет даже о землячествах. Среди членов “Центрального казачьего войска”, как и подобных ей структур, возникших за пределами исторических казачьих войск, потомственные казаки сотавляют меньшинство, хотя и являются наиболее организованной и активной частью таких объединений. Речь также едва ли может идти об организациях униформистов и военно-исторических обществах, как например “Бугский казачий полк” в Минске или “Черноморский казачий дивизион в Краснодаре”. Хотя эти организации и входят в общую структуру казачьего движения, как и большинство фольклорных коллективов, специализирующихся на традиционной казачьей песенно-танцевальной культуре, включая академический кубанский казачий хор Захарченко или гомельский вокальный коллектив “Полесские казаки”. То же можно сказать и о казачьих кадетских корпусах и военноспортивных обществах и школах. Так, например, кадетский казачий класс имеется в одной из школ г. Минска, находясь под патронажем республиканского общественного объединения “Белоруское казачество”

         С другой стороны, большинство казачьих оранизаций (практически все на территории Российской Федерации и Белоруссии) ориентированы на символику периода первой мировой и гражданской войн. В частности это отражено в униформе казачьих организаций. Здесь следует обратить внимание на то, как коррелируются социальный состав участников казачьего движения и отношение к специфической для казачьих организаций проблеме униформы. По личным наблюдениям автора, правда на примере главным образом лишь кубанских и белорусских казачьих организаций, в казачьих обществах, в сравнении с чисто политическими объединениями, интеллигенция не всегда доминирует даже в руководящих структурах, а большинство членов, особенно в массовых организациях – квалифицированные рабочие, мелкие предприниматели, служащие; на Кубани – мелкие фермеры и сельскохозяйственные рабочие. Поэтому закономерно несколько упрощенное понимание значительной частью (особенно непотомственными казаками) некоторых историко-этнографических и военно-исторических параметров кзачьей символики. Таким образом вполне закономерно, что в большинстве ныне существующих казачьих организаций используется в частности униформа лишь самого позднего периода истории казачества эпохи единой Российской империи. Той эпохи, которую представители народных слоев только и могут вполне понять. Это относится, что естественно и к объединениям возникающим вне пределов исторических казачьих войск. Например, в организации “Белорусское казачество” используется форма Уральского казачьего войска образца 1914 г. Попытки удревнить символику: архаизировать униформу и этнографические особенности внутриорганизационного поведения (чаще встречается в украинских казачьих организациях) обычно не проходят психологическую цензуру большинства членов объединений. Иначе говоря, сама общепринятая казачья символика в существующих организациях указует на народный характер данного общевосточнославянского движения.

Идеология народных движений едва ли может быть понята вне контекста этнического менталитета. Наиболее выраженными составными частями идеологии казачьих организаций являются православие и «единорусизм» (идея единства всех восточных славян) без намеков на национализм. Правда, на Украине и отчасти на Кубани иногда фиксируются и сепаратистские настроения, которые, однако, в казачьем движении нигде не доминируют. Конечно, все эти взгляды и мотивы, это мировоззрение теоретически могли бы найти выражение и в иных формах самоорганизации восточных славян. Однако негативный опыт черносотенных организаций, в массовом сознании, благодаря СМИ, давно соединенный с образами фашистских обществ и партий, едва ли позволил бы найти приемлемые партийные формы для движения стоящего на подобных мировоззренческих основаниях. В наличных условиях возможна лишь та самоорганизация, которая эксплуатирует некий этнографический символ, ибо только такой символ позволит движению оправдаться его неотделимостью от народа. Народу же в общественном сознании - прощается все. Среди разновременных и разнородных форм самоорганизации восточных славян за последние несколько столетий (когда собственно и формировался современный восточнославянский ментальный комплекс) именно самоорганизация народа – войска стала мифологизированным идеалом  справедливого «аполитичного» общества.

Таким образом, вопрос о причинах притягательности казачьего облика для наиболее народных из общественных организаций современных Российской Федерации, Украины и Белоруссии объясняется существованием некоего «казачьего мифа». Очевидно, что он является совершенно специфичным для восточных славян. Ведь замечено, что лишь принадлежность хотя бы к периферийным вариантам все той же русско-православной цивилизации, интегрирующей даже тюрко-монгольские окраины, делает возможным возникновение казачьих организаций. Появление подобных объединений в Западной Европе, Америке или Азии немыслимо, если только это не эмигрантские общества. Нужно признать, что менталитет восточнославянского народа с его исторически сложившимся отношением к государству едва ли не с неизбежностью предопределил появление в качестве одной из основных форм народной околопартийной самоорганизации казачьего движения.